Доктрина Синатры


Песня My Way, сочиненная Полом Анкой для прощального поклона Синатры, позаимствованная Элвисом на пике его упадка и искореженная Сидом Вишесом незадолго до его смертельной дозы, зафиксировала ключевые черты американского характера — желчность, высокомерие и самодовольство.

Упоминаются: «Снежное Рождество», медиумы, Лас-Вегас, покупка прав на мелодии, бесноватые волосатики, превентивные удары, сенатор Джейкоб Джевитц, железнодорожные пути, похороны Линкольна, Э.Э. Каммингс, поп-звездный недуг, пророческие строки, разделение Черного моря, диалектика, Михаил Горбачев, национальный гимн США.

Пол Анка родился 30 июля 1941 года в Оттаве, в семье иммигрантов из Ливана. Четырнадцати лет он записал на местной студии свою первую песню. Песня называлась «Исповедь». Пятнадцати лет поехал в Лос-Анджелес, чтобы раскрутиться в музыкальном бизнесе, потерпел неудачу, вернулся домой. Шестнадцати — поехал в Нью-Йорк, чтобы раскрутиться в музыкальном бизнесе, преуспел и прославился как автор-исполнитель «Дианы», которая за короткий срок разошлась двадцатимиллионным тиражом. (Это было в 1957-м, через три года после триумфального релиза преслиевской That’s All Right.) В течение многих лет «Диана» оставалась вторым по продаваемости синглом в истории, уступая лишь «Снежному Рождеству» Ирвинга Берлина. Пол посвятил эту песню Диане Айюб, которая прежде подрабатывала у Анка приходящей няней и в которую он был безответно влюблен. Семнадцати лет он отправился в длительное турне «Звездного каравана» — громкого шоу с участием Бобби Дарина, Фабьена, Бадди Холли и Аннетт Фьюничелло. В шоу был занят и Чак Берри, однако он отказывался трястись вместе со всеми в фургончике и следовал позади на розовом «кадиллаке». По дороге Анка опять влюбился, на сей раз в Фьюничелло, и посвятил ей композицию It’s Really Love. Позже эта мелодия, избавленная от текста, сделалась лейттемой передачи «Сегодня вечером с Джонни Карсоном», что само по себе принесло Анке 800 тыс. долларов годовых в авторских отчислениях.

Всего Анка написал более девятисот песен, включая три суперхита — «Диану», «Одиночку» и «Ты вынашиваешь моего ребенка». Пять из них — в том числе «Положи голову мне на плечо», «Ты моя судьба» и «Щенячья любовь» — засветились в коммерческой топ-двадцатке еще до того, как автору исполнилось восемнадцать. Он сочинял хиты не только на английском, но и на французском, испанском, итальянском языках. Его саундтрек к фильму «Самый длинный день» (Анка вдобавок играл там как актер) был выдвинут на «Оскара». У него пятеро детей, все девочки, чьи имена начинаются на «А»[1]; одна из них вышла за зубра телевизионной комедии Джейсона Бейтмена, так что Пол Анка — на минуточку, Бейтменов тесть. Он владелец хоккейной команды «Оттава синейторз», но при этом натурализовавшийся гражданин США. В стену его гостиной, по данным журнала «Сигар афисьонадо», вмонтированы четыре телеэкрана — реплика того грейслендского подвала, где Элвис непрерывно и каждодневно смотрел вестерны сразу по трем телевизорам. Экскурсовод в Грейсленде рассказывает, что Элвис собезьянничал эту манеру у президента Линдона Джонсона, который следил за новостями по трем каналам одновременно. А диванная подушка в гостиной Анки украшена рельефной надписью «Будь умницей. Делай по-моему».

Иначе говоря, Пол Анка — из самых успешных песенников всех времен и народов. Он создавал хиты и до пришествия «Битлз», и после появления «Нирваны», перемог и британскую экспансию, и диско, и метал, и хип-хоп, и гранж. Но публика знает его плохо. Его следы обнаруживаются повсюду, а персона обретается в нетях. Попробуйте вспомнить, как он выглядит; правда, не получается? Это оттого, что он медиум, марионетка. Он преуспел благодаря тому, что угождал тайным желаниям аудитории, всякий раз улавливал настроение момента и облекал его в песенную форму. Влезать в шкуру другого исполнителя, подыскивать исповедальные слова, какие тот никогда сам не нашел бы, — вот в чем его дарование. Канувшая магия артельных студий, где прокуренные песнецы клепали напевы на вынос, в то время как их везучие братья с тем же усердием кроили парадные наряды для Бродвея. (Этой эпохе, по сути, положил предел Боб Дилан, когда решил впредь пользоваться продуктом собственной выделки.) Так в 50-е Анка сочинил для Бадди Холли «Теперь это не важно», однако ж свой главный шедевр он изваял в конце 60-х, написав для Фрэнка Синатры My Way — песню, которой суждено было выразить целую стратегию поведения человека в определенных условиях.

К середине 60-х Анка и «Звездный караван» были оттеснены от рампы капризами музыкальной моды. Анка зарабатывал на жизнь выступлениями в лас-вегасских казино. Именно там он познакомился с Фрэнком Синатрой. Синатру, уже немолодого и каким-то чудом вновь выплывшего из забвения, до полусмерти укатали роман с Авой Гарднер, разросшиеся миндалины, хирургические операции, малоудачные и вовсе провальные проекты вроде дуэта с воющей собакой[2]. Впрочем, жизненный опыт, высокое положение в игорном бизнесе, связи с преступным миром и витающий вокруг запашок крови, реальный или воображаемый, придавали ему солидности. Голос стал грубее, а глаза сияли голубизной, точно «стингер» — любимый напиток его ближайших друзей и партнеров. Красота его еще не поблекла, но повсеместная популярность рок-н-ролла выбила у него из рук все козыри. Тогдашний Фрэнк жаждал поклонения — и страшился, что это поклонение может оказаться фиктивным или по меньшей мере не всеобщим. Гнался за злободневностью, перепевая на свой лад «Битлз» и Стиви Уандера. В зависимости от ракурса, Фрэнк и его тесная компания — «крысиный выводок» — то ли рулили всем Вегасом, то ли находились на побегушках у гангстеров, которые рулили городом по-настоящему[3].

На Анку Фрэнк в те годы поглядывал со специфическим любопытством. Так миллионер-ранчеро предается созерцанию особо кормоемкой луговины.

Раз поздним вечером в Майами-Бич, после выступления Анки в отеле «Фонтенбло», Фрэнк с «выводком» явились к нему в гримерную засвидетельствовать уважение. Значимость подобного визита Синатры трудно переоценить. Будто король удостоил вас аудиенции — если бывают короли поющие, пьющие и время от времени посещающие кинопробы. Синатра признался, что планирует удалиться на покой. Шел 1969-й, куда ни плюнь — попадешь в хиппи; лощеному эстраднику в фетровой шляпе выступалось несладко. Самое время оставить сцену, но Фрэнк желал уйти в своем неповторимом стиле: закатить грандиозное шоу с финальным хитом, подытоживающим его творческую судьбу. Не напишет ли Анка такую песню? Ну ровно сам папа римский предлагает вам расписать своды Сикстинской капеллы, поведать своими словами историю сошествия Господа на грешную землю. Отказаться немыслимо; однако работа предстояла тонкая. «Он все уламывал меня что-нибудь сочинить, — говорил Анка впоследствии. — Но принеси я ему очередного «Одиночку» или «Щенячью любовь», он бы в окно меня выкинул».

Анка примеривался к задаче так и сяк, пока не вспомнил рок-н-ролльную балладу Жака Рево Pour mois, слышанную по телевизору в Париже. С тех пор Клод Франсуа и Жиль Тибо ее слегка переделали, и на пластинке она называлась Comme d’habitude. Анка был не в восторге от слов этой песни («Чересчур французистые стихи, — объясняет он «Сигар афисьонадо». — Я, дескать, встал поутру, выпил кофе, занюхал твоей подмышкой, люблю тебя»), но мелодия его зацепила. Когда он позвонил во французскую звукозаписывающую фирму, чтобы прицениться к правам, человек на другом конце провода бросил: «Да забирайте их даром».

«Вот так, проще простого, — добавляет Анка. — Тут мы явно не пирамиду Хеопса покупали».

Он мурлыкал мелодию себе под нос, размышляя о Фрэнке, о важности Фрэнка, о сущности Фрэнка, и примерял к ней различные слова и фразы. «Я отлучился в Нью-Йорк, была глухая ночь, лил дождь, — рассказывал он позднее. — Я сосредоточился на этой французской песенке, стал подбирать ее на фортепьяно, стараясь снять всякую рок-н-ролльность, и непрестанно думал о Синатре, о том, как это будет круто — сочинить для Синатры песню. Он собрался на покой чуть не в восемнадцатый раз, и, памятуя об этом, я склонился к машинке и напечатал: «Теперь-то конец уже скоро». А подобравшись к «часть глотал, часть выплевывал», понял: получается! Песня сама себя писала. К пяти утра я с ней разделался».

Анка позвонил музыкальному директору Синатры: «Дон, похоже, у меня кое-что есть».

Через пару дней он прилетел в Вегас, где Синатра давал концерт (безгонорарный?) в «Сизарс-пэласе». Тот просмотрел песню в перерыве между выходами. «В те времена, если Фрэнк скажет «шизуха», значит, он без дураков взволнован[4], — сообщает Анка. — Ну, он прямо-таки втрескался в нее».

А еще через месяц Анке позвонили от Фрэнкова агента. Певческая трактовка My Way впервые донеслась до Пола из телефонной трубки. Синатра выводил ее низким, выразительным голосом, который накопил, как другие накапливают состояние, к пятидесяти пяти годам, претерпев сердечную драму и целую цепь фиаско. Казалось, в этом тембре сгустился весь опыт его богатой событиями жизни. «Петь печальные песни его научила Ава (Гарднер. — Р.К.), — скажет позже Нельсон Ридл, аранжировщик ряда лучших композиций Синатры. — Обучение заключалось в следующем: она была самой большой его любовью, и он ее потерял». Слушая собственные стихи, преображенные изнутри душевной болью Фрэнка, Анка, по его признанию, разрыдался: «То был поворотный момент моей карьеры».

Первое публичное исполнение My Way произошло 13 июня 1971 года в лос-анджелесском Доме музыки; Синатра объявил на афишах, что это его шоу — последнее[5]. В зале присутствовали Рональд и Нэнси Рейганы, Генри Киссинджер, вице-президент Спиро Агню. В совокупности песни, отобранные Фрэнком для концерта, были призваны рассказать историю его жизни. Этакая музыкальная автобиография. Он начал с «Вот я весь» — раннего хита времен его сотрудничества с Томми Дорси, затем спел «Ты у меня под кожей», «Я разучился улыбаться» и «Нэнси», посвященную его первой жене; затем — Fly Me to the Moon, The Lady is a Tramp и Ol’ Man River, заменив строчку «Черняшки вкалывают вдоль Миссиссипи» на «Народишко вкалывает вдоль Миссиссипи». А напоследок приберег My Way. К ее заключительному куплету партер кишел всхлипывающими лоббистами, убежденными, что Фрэнк поет о каждом из них в отдельности.

Содержание песни такое.

Теперь-то конец уже скоро,
Стою у последней завесы.
Дружище, не буду лукавить,
Диагноз мне ясен, вот он.

Я прожил яркую жизнь,
Проехал по многим дорогам
И дальше, гораздо дальше.
Я делал это по-своему.

Кое о чем я жалею,
Но ни о чем серьезном.
Я делал, что должен был делать,
И глаз не отвел ни разу.

Маршрут намечал дальновидно,
Бесстрашно сворачивал с трассы
И дальше, гораздо дальше.
Я делал это по-своему.

Тебе известно, мой друг, что подчас
Я бифштекс выбирал себе не по зубам,
Но, отметая сомнения,
Часть глотал я, а часть выплевывал,
Вопреки всему не склонял головы
И делал это по-своему.

Я любил, я смеялся и плакал,
Все, что надо, обрел и утратил,
И сейчас, когда высохли слезы,
Мне кажется очень занятным

Вспоминать обо всем, что я делал,
И делал не с кислой миной.
Надо честно признаться:
Я делал это по-своему.

Чем вправе гордиться мужчина?
Лишь тем, что себя не предал,
Говорил только то, что думает,
А не то, что ему было выгодно.
Верен слух — насшибал я плюх,
Но я делал это по-своему!

Горький парадокс здесь вот в чем. Песня, претендующая на то, чтобы поведать об уникальной судьбе Синатры, вывести его из контекста модных течений и представить на фоне вечности, еще прочнее привязала его персону к обстоятельствам «здесь и сейчас»: великий человек, сознающий увядание своего величия, чей естественный спад совпал с эпохой социальных катаклизмов. Для моего уха My Way — скорее не боевой клич, а жалобный стон раненого зверя, старческая риторика на краю пропасти. В чартах она успешно конкурировала с «песнями протеста» — демагогией легиона «рассерженных молодых людей», лже-Диланов, мечтавших разрушить систему до основания. My Way — это протест наоборот, протест рассерженного старика; впрочем, не обязательно старика — вообще человека, который понимает, что время его на исходе. При всей своей дидактичности, она не столько о том, как достойно выжить, сколько о том, как достойно подохнуть. Певец, который обращается к подобному материалу, даже иронически его обыгрывая, сигнализирует нам, что с ним, певцом, стряслась какая-то беда.

Не случайно знаковые исполнители My Way — Фрэнк Синатра, Элвис Пресли, Сид Вишес — почти никогда не сочиняли себе песен сами. Все они были актерами, использовавшими чужие тексты не ради адекватной передачи авторского замысла, а ради укрепления той или иной субъективной концепции, имиджа — манеры одеваться, жить и умирать. My Way — всего-навсего схематический рисунок роли, обретающий плоть лишь тогда, когда ее берется сыграть кто-нибудь вроде Фрэнка[6], типа, который ходит за тобой по пятам, угрожает или приказывает своему телохранителю Кувалде тебя откувалдить, потому что Фрэнки от тебя мутит. Песня Анки идеально выражала самую суть Синатры, его беспредельное самодовольство и бесконечное самооплакивание.

Скажу больше: она выражала суть целого поколения, самовлюбленного и разочарованного, — оттого и сделалась популярной. Шел 1971 год, во Вьетнаме резко поплохело, улицу наводнили бесноватые волосатики. My Way — ответный удар, контратака в войне отцов и детей; папаша очухался и послал своих отпрысков на хер. Песнь былой и чаемой славы. Может показаться странным, что она стала хитом и в исполнении Сида Вишеса, — а на самом деле логично. My Way проникнута тем же вызовом, которым проникнуты панк и хип-хоп (со временем появились и ее соответствующие музыкальные версии[7]): это кредо сильного человека, с ужасом наблюдающего взлет новой, варварской генерации. В 1974-м Мэрион Джевитц, чей супруг Джейкоб выбился из полной нищеты во влиятельнейшие нью-йоркские сенаторы, призналась репортеру «Нью-Йорк таймс», что Джейкоб «обожает песню Синатры (I Did It) My Way. Всегда слушает ее и плачет».

В 1953 году Элвис был обыкновенным зачуханным парнишкой, какого однокашники обходят стороной на переменах. В 1955-м превратился в первую рок-звезду глобального масштаба, пел «ниггерские» песни и играл «ниггерские» мелодии, наряжался как сутенер, тряс ляжками и подводил глаза карандашиком. В 1958-м, оболваненный наголо, нес службу в Западной Германии — рядовой американских оккупационных войск — и порой сомневался, что на родине его хоть кто-то помнит. В 1960-м, только-только вернувшись, сел на поезд, идущий в Майами: его первое после более чем двухлетнего перерыва публичное выступление должно было состояться в рамках специального телешоу под титулом «Добро пожаловать домой! Фрэнк Синатра устраивает прием в честь Элвиса Пресли».

Иначе говоря, пробил час огогошника.

Переговоры об условиях взял на себя Том «Полковник» Паркер, бывший цирковой импресарио, опекавший Пресли и до призыва. За исполнение двух песен он выторговал Элвису 125 тыс. долларов — на тот момент крупнейший в истории гонорар участнику телепередачи. Цифра особенно впечатляет, если вспомнить, как Синатра относился к Элвису изначально. В 1955 году, когда популярность Элвиса стремительно росла, Фрэнк, точно предчувствуя приближение вооруженного до зубов отряда команчей, произвел упреждающий залп. «Рок-н-ролл отдает жульничеством и фальшью, — написал он в одном музыкальном журнале. — Он поется, играется и сочиняется в основном для безнадежных кретинов; в силу своих дебиловато-монотонных мелодий и уклончиво-скабрезных, а фактически — непристойных текстов... он умудрился стать знаменем бакенбардствующих тунеядцев всей планеты».

По-моему, это было великодушно со стороны Синатры — обойтись без имен, однако все уяснили, кого он имеет в виду[8]. Процитированная статья — прекрасный пример реакции старшего поколения на своих непрошеных преемников. Несколько лет спустя Элвис отзовется на возвышение «Битлз» в той же экзальтированной манере. (Если ему нездоровилось, он хохмил: «У меня во рту как Боб Дилан переночевал».) Впрочем, Синатра понял ситуацию превратно. Элвис не собирался сбрасывать Фрэнка с пьедестала. Он сам жаждал превратиться в Фрэнка. Все ему подобные жаждали превратиться в Фрэнка и до сих пор жаждут. Вот до чего крут был Фрэнк, когда Фрэнк был крут[9]. Синатра скоро смекнул, что пожар уже не остановить, и решил погреть на нем руки — закатить телевизионную вечеринку в честь Элвиса, ведь «Элвис» означало «рейтинг».

Элвис ехал на юг по железной дороге, сопровождаемый несколькими музыкантами, среди которых нужно упомянуть Скотти Мура, чьи гитарные соло в духе Чета Аткинса так украшают ранние записи Пресли. На любом вокзале у путей собирались толпы. Этот ажиотаж срежиссировал импресарио; Полковник загодя мотался по ветке туда-сюда, распуская слух: «Прибывает Элвис!». Наверное, чувство было такое, словно мчишься сквозь анфиладу глаз. «Фантастика, — делился потом Скотти Мур. — Единственное, с чем я могу это сопоставить, — с описанным в книгах погребальным путешествием тела Линкольна в родной Спрингфилд или с показанной в кинохронике транспортировкой мертвого Рузвельта из Джорджии в Вашингтон. На каждом полустанке, в каждом городишке — вы не представляете! — люди стояли стеной».

Скотти сравнивает послеармейскую поездку Элвиса в Майами с самыми знаменитыми похоронными процессиями в истории США, и его сравнение — снайперское. Ведь это и была похоронная процессия: тот Элвис, который воодушевил всю страну в 1955 году, уже усоп. Картина этой поездки — хроника краха, рассказанная языком символов. Хроника того, как выскочка-андрогин вдруг обернулся Фрэнком Синатрой. Вообразите поезд, на заре покидающий сонную сельскую станцию, нарастающий рокот локомотива, мелькающие мимо города. Элвис в тамбуре, в огненно-красном костюме, из прохода сочится музыка, Санни Бой Уильямсон выводит Bring It on Home, губная гармоника передразнивает стук колес; Элвис сибаритствует, пьет до обеда, отбивается от фанаток; его портрет — во всяком поселке на всяком фонарном столбе, небо затягивается тучами, из которых дождем льются купюры, в поле за околицей поезд притормаживает, на подножку карабкается морщинистый клоун, карманы его плаща набиты рекламными листовками, он говорит: «Называйте меня Полковником»; а затем — ночь, Элвис много лет не смыкал глаз, поезд мчится так шибко, что очертания придорожных строений размываются, и музыки больше нет, слышен лишь рев двигателя, влекущего состав к безымянному мегаполису, где Элвис и Фрэнк — рядом, на одной сцене.

Вспоминается стихотворение Э.Э. Каммингса о Буффало Билле:

Буффало Билл
в бозе
а прежде бывало
взнуздывал водогладно-сребристого
жеребца
и вразумлял парутройкуголубковнизагрош
Господи
он был красавчик
хотелось бы выяснить
как тебе этот синеглазенький
мистер Смерть

Вот неполный перечень черт, сближающих Элвиса-оборотня с Фрэнком.

Подобно Фрэнку, он проводил все больше и больше времени в Лас-Вегасе, активизируясь преимущественно по ночам, окруженный горсткой ближайших друзей. Как и у Фрэнка, главной женщиной в его жизни сделалась мама. Как и у Фрэнка, его голос стал ниже, а тело — грузнее. (Однако, в отличие от Фрэнка, этот довесок не прибавил ему зрелости и внушительности — Элвис попросту растолстел.) Подобно Фрэнку, он коллекционировал дома, женщин и тачки. Посетив Грейсленд, вы увидите его «кадиллаки», мотоциклы, песчаные мини-вездеходы. Но одна машина выделяется среди прочих: родстер стального цвета, чей дизайн выдержан в совершенно ином ключе. Если вы полюбопытствуете вслух, экскурсовод объяснит: «Она предназначалась лично Фрэнку Синатре. Элвис увидел ее и пришел в такой восторг, что выкупил автомобиль до того, как его успели отправить заказчику». Подобно Фрэнку, Элвис крутил романы с Натали Вуд и Джульет Проуз. В период съемок «Солдатского блюза» — Пресли и Проуз играли там главные роли — актриса неофициально слыла невестой Фрэнка. В перерывах между дублями Проуз и Элвис сбегали в трейлер и оставались там, пока ассистент не поднимал тревогу: «Сюда идет Фрэнк!»

Итак, вполне естественно, что в 1976 году, напрочь сторчавшийся, полуживой, Элвис решил исполнить My Way. Он уже присвоил автомобиль Фрэнка и девушку Фрэнка, а теперь присвоит его вселенски-усталую интонацию. Эта интонация была Элвису не по размеру, но ведь опять-таки — она была не по размеру и Фрэнку. Фрэнк блефовал. А Элвис по наивности своей этого не понял[10]. Проснувшийся в нем интерес к My Way недвусмысленно сигнализировал о близящейся катастрофе. Словно багровое пятно на носовом платке или подскочивший процент лейкоцитов: внимание! тревога! То был симптом смертельного недуга поп-звезд — Тщеславия. Фрэнк мог его контролировать; Элвис — нет.

Рич Коэн